-- Знамо где, в ночлежном. У нас там целый угол. Не хуже других живем... Не смотрите, что я так одет. Это я на биллиарде проигрался, да сменку взял, а то я чисто одеваюсь. Да она меня завтра же оденет. Только бы гость хороший попался.
-- А за что же она тебя одевает?
-- За любовь. Чай, я не даром ее люблю!
"Тоже любовь", -- с отвращением подумал Кашнев, пораженный этим тупым и грязным цинизмом.
-- А сколько тебе лет?
-- Четырнадцать.
"Он и Сережа!" -- сравнял Кашнев, и после этого сравнения ему стало жаль мальчишку. Виноват ли тот, что его не научили ничему хорошему? Там, где он живет, такое поведение никого не коробит, никому не кажется мерзким и противоестественным, точно так же как в обществе, в котором жил Кашнев, не считались мерзкими и противоестественными поступки, которые, в сущности, были также почти грязны и достойны осуждения.
Рассвет все сильнее и сильнее овладевал небом, в котором сквозь розовые тона пробивался серебристо-матовый свет. Из звезд только одна крупная звезда светилась хрустальным блеском, но и этот блеск начинал таять и бледнеть, уступая другому свету. Вода точно впитывала в себя этот новый серебристо-розовый свет, пронизывавший и легкий туман, курившийся по реке, и зелень деревьев, освеженных росистою влагою.
По мере приближения к месту катастрофы Кашневым стало овладевать напряженно-жуткое настроение. Вот и песчаная коса, и обрыв против нее, под которым еще темны отражения сухого огромного дуба, предводителя лесного полчища, в то время как возле песка вода струится розовая и нежная...
На песке видны были следы лодок и ног, а неподалеку от воды чернели остатки костра, обгорелый бурелом и палки для котелка.