Присутствовали еще кое-кто из знакомых и, между прочим, королева и Можарова в глубоком трауре, который ей едва успела сделать портниха в эти три дня. Траур очень шел к ней, и воздушный креп красиво падал чуть не до полу с черной шляпы.
Лицо ее было торжественно-грустно, она даже искренно поплакала, когда запели "Со святыми упокой", но отчаянное рыдание и причитание старухи-матери вынудили ее забыть о своих собственных слезах и поспешить к той, для ее утешения.
Старуху поддерживали дочь и сын, но и сами они плакали, так что не им было утешать ее.
Зато Золотоношенский, имевший всегда на свадьбах про запас духи, булавки и шпильки, а на похоронах -- нашатырный спирт и валериановы капли, уже пустил в ход два последних пузырька, давал нюхать старухе спирт и пить в воде капли.
-- Это вас успокоит, это вас успокоит... -- уверял он, пытаясь угодить ей под самый нос пузырьком, а стаканом -- в рот. -- Понюхайте... Выпейте...
Но старуха не замечала его стараний и, беспомощно тряся своей седой головой, рыдая, причитала надрывающим душу голосом:
-- Сереженька ты мой... Сыночек родной... На кого ты меня покидаешь!..
С тех пор, как утром Алексей привез домой труп Сережи, она плакала, не осушая слез; но это были спасительные для нее слезы. Не будь их, Бог знает, чем завершился бы для нее этот страшный удар. Но то, что она увидела труп, который в бесконечном отчаянии уже готова была считать навсегда пропавшим, значительно облегчило ей душу, воспитанную в христианской покорности воле Божией.
Он будет похоронен по православному обряду, и мать и "вси любящии" проводят его "последним целованием".
Страшно ее беспокоило, что Сережу, как умершего "не своей смертью", будут резать, но Алексею удалось устранить и эту излишнюю формальность, так что старуха была удовлетворена. Она, не переставая плакать, сама хлопотала со странною мелочностью, чтобы весь обряд был исполнен в точности.