Ольга, глухая скорбь которой при виде трупа Сережи также разрешилась рыданиями, сама пожелала читать над усопшим псалтырь. К ней присоединилась и Зоя Дмитриевна, и обе девушки двое суток безостановочно читали невыразимо трогательные, глубокие и печальные стихи.
В церкви королева, молчаливая и бледная, стояла в стороне и ее лицо приобрело что-то новое, одухотворяющее и, вместе с тем, возвышенно-мирное, выстраданное... Она старалась быть незамеченной и вышла из церкви вместе с толпой, из любопытства наполнившей храм.
После прохладного полумрака церкви, запаха ладана и воска, ей в глаза ударило солнце веселыми лучами, и в лицо пахнул воздух, в котором аромат зелени церковного сада смешался с ароматом сосновых ветвей, устилавших дорогу из церкви на кладбище.
По выходе из церкви, за гробом шли только родные покойника, знакомые да несколько нищих старух и стариков.
Солнце блестело на белой глазетовой крышке гроба, которую нес впереди помощник Кашнева, и старалось заглянуть в лицо покойника, закрытое пологом, как будто не верило, что это то самое лицо, которое оно видело всего три дня тому назад живым и полным чувства. Курчаев нес тело, не переменяясь, хотя пот падал с него крупными каплями, но другие его сотрудники то и дело просили кого-нибудь на смену и, отдохнув, снова брались за полотенца.
Золотоношенский долго крепился, но наконец не вытерпел и попросил на свое место Алексея Алексеевича, который успел уже отдохнуть. Тот заменил его, и он поспешил к старухе и немедленно правой рукой взял ее под руку, а левой, эффектно оттопырив ее, но опять-таки не так, как на свадьбах, держал свою шляпу, прижав ее к боку.
Дорогою королева несколько раз замечала, как Алексей, несмотря на все свое горе, с пытливым любопытством взглядывал на нее. Ей были неприятны эти взгляды, и она, невольно хмурясь, опускала глаза.
Наконец шествие приблизилось к кладбищенским воротам, и пока около кладбищенской церкви совершалась молитва об усопшем, королева отделялась от толпы и пошла той тропинкой, где так недавно она бродила с Сережей.
Она смотрела на памятники, перед которыми они оба останавливались, и читала знакомые надписи на могильных плитах и крестах, и также, как в ней самой, ей казалось, что в этих надписях прибавилось что-то новое, и что памятники и все кладбище теперь совсем иные. Она сама не могла бы сказать, в чем состоит вся эта разница, но глаза ее проникали как будто глубже в смысл вещей.
Глубокая печаль прозрачным тающим теплом разливалась по всему ее телу, и эта печаль была приятна ей и вызывала заволакивавшие как туман, слезы.