-- Да ей дурно.
Волошин бросился, чтобы налить воды.
Степанов, растерянно разведя руками, стоял около нее, смущенно повторяя с виноватым видом:
-- Но, черт возьми... Но, черт возьми, ведь, она стояла не более двадцати минут. Не более двадцати минут. Я сам заметил часы.
Она очнулась и слабо пыталась успокоить нас. Еле шевеля губами, она говорила:
-- Нет, нет, ничего, ничего. Это так. Это пройдет. Я буду потом позировать дольше.
И она дрожащей рукой старалась прикрыть наготу своим стареньким серым пальто, которое валялось тут же на софе.
И едва прикрыла, опять из чудесного Божия создания, которое могло спорить дарованным ей милостью Неба богатством с королевой, превратилась в бледную, жалкую девушку, с побледневшим, смущенным лицом и испуганными глазами.
Тогда мне вдруг вспомнились первые минуты ее в нашей мастерской: конкурентка-еврейка, жребий на узелки и внезапный, показавшийся тогда непонятным, отказ соперницы, больше похожий на великодушную уступку.
Прежде чем Волошин успел ей подать холодную воду, я налил стакан чаю, положил в него сахар и подал ей вместе с бутербродом.