-- Слушаю-с, -- с явной насмешкой ответил парикмахер и пошел за щипцами и лампочкой.
Безсонов оглянул уборную: она была ему знакома, и даже на стене не успела стереться написанная черной масляной краской фамилия "Безсонов". Теперь над нею и под нею красовались другие надписи, более отчетливые. Очевидно, после Безсонова в этой уборной перебывало немало народа. Он прочел фамилии, большинство которых были ему знакомы, и презрительно процедил сквозь зубы: "Сапожники!"
Потом он пошел к стене, на которой висел приготовленный ему костюм, небрежно осмотрел его и, очевидно, остался недоволен им: костюм был старый, потертый, а трико засалено и кое-где заштопано.
Безсонов не спеша снял с себя клетчатый обшмыганный пиджак, очевидно, с чужого плеча, и остался в одной сорочке, донельзя измятой и весьма сомнительной чистоты. Вошел парикмахер с лампочкой и щипцами.
-- Однако здесь холодновато, -- заметил как бы про себя Безсонов.
-- Константин Павлович нарочно не велят до тепла топить, потому как, во-первых, надеются на сбор, а затем, говорят, в тепле гримировка у артистов портится, -- скаля гнилые зубы, ответил парикмахер и попробовал на бумаге щипцы.
Безсонов кстати хотел спросить парикмахера, как обстоят дела в кассе, но побоялся унизить себя этим вопросом. К тому же он был уверен, что имя его сделает сбор. Не может быть, чтобы публика осталась равнодушной к артисту, имя которого гремело не только в этом городе, где его некогда буквально носили на руках, но по всей России. Положим, это было давно. Положим, тогда он за каждый свой выход получал сотни рублей, а теперь ему чуть ни из милости дали сыграть Отелло; но все-таки публика не может совсем забыть его. Предположения Безсонова были совершенно основательны. Публика не забыла своего бывшего любимца, и билеты продавались бойко. Это обстоятельство, не шутя, беспокоило Лаврецкого, сезонного местного трагика, который уже порядком надоел публике своими дикими завываниями. Лаврецкий боялся, что Безсонов тряхнет стариной и этим окончательно уронит его в глазах зрителей.
Последние три дня перед спектаклем Лаврецкий искал случая напоить Безсонова, но это ему не удавалось, хотя Безсонову эта стойкость стоила страшного напряжения воли и не могла пройти даром. Он похудел, осунулся и испытывал мучительное состояние невыразимой тоски и жажды. Аппетита у него не было, по ночам он не мог спать, и ему слышался голос, который, казалось, звал его нарушить данное себе тяжкое обещание и смеялся над его твердостью.
Тогда Безсонов делал себе впрыскивания морфия и мало-помалу забывался тяжелой дремотой без грез и сновидений. Будь это при других обстоятельствах, Безсонов не выдержал бы и запил, но теперь он, во что бы то ни стало, решил на время перебороть свою пагубную страсть: ему после продолжительного разрыва со сценой вдруг еще раз захотелось сыграть Отелло, еще раз упиться восторгом публики и опьянить себя шумом рукоплесканий и криков, и именно здесь, в этом городе, так трагически знаменательном для него.
Антрепренер противился этому только для вида, чтобы обеспечить себе трезвость Безсонова. Это предложение было ему на руку: он был убежден, что имя Безсонова сделает сбор. Он боялся только одного: что Безсонов перед спектаклем напьется.