И на первую, и на вторую репетицию Безсонов явился совершенно трезвым. Но то, что радовало антрепренера, не шутя пугало Лаврецкого и его жену, которая должна была играть Дездемону.
До последнего момента они надеялись, что Безсонов запьет, но надежды их не оправдались. Безсонов и в день спектакля был совершенно трезв, о чем их не замедлили уведомить тотчас же по приходе Безсонова в театр.
"А ну, как он совсем бросит пить? Чем черт не шутит!" -- подумали они оба.
Но это предположение было совершенно неосновательно. Безсонов не мог дольше выдержать этой пытки и заранее ласкал себя надеждою тотчас же после спектакля вознаградить себя за воздержание.
Это ожидание повергало его в какой-то трепет и кружило голову. Впрочем, у него в голове и без того вот уже второй день творилось что-то странное: он забывал самые обыденные названия предметов и собственные имена. Тупая боль по временам сверлила темя, подходила к глазам и застилала их туманом... В сердце его, казалось, спутались две змеи и высасывали из него кровь.
В то время, как парикмахер привычными щипцами делал свое дело, Безсонов покрывал лицо толстым слоем белил, оставляя место для бороды и усов. Он делал это почти автоматически, как будто только вчера делал то же самое, как будто не было долгого перерыва, во время которого он пил и пил без конца.
После белил он пустил в ход кармин и коричневую краску... Только руки артиста дрожали, когда он стал подводить себе глаза, и порой жженая пробка попадала совсем не туда, куда следовало.
Жажда продолжала мучить его еще сильнее... Хотя бы рюмочку коньяку или водки!.. Но нет!
Он хорошо знал, что если выпьет хоть каплю, не остановится -- и запьет.
Безсонов взял стакан с сахарной водой и жадно сделал несколько глотков. После этого он как-то сразу почувствовал облегчение, и по лицу его разлилось выражение удовлетворенного чувства. Руки его перестали дрожать: он легко справился с затруднением, и глаза его, все еще большие и яркие, еще сильнее выделялись на лице.