Ему хотелось сказать что-то хорошее, доброе, раскаяться в своей грубости. Но, увидев эти стиснутые губы и нахмуренные глаза, он подавил дрожь голоса:
-- У тебя нечего больше мне сказать?
Она в удивлении повела на него глазами, круто повернулась. Щелкнула ручка двери... Отворилась, захлопнулась, и слышно было, как по каменным ступеням глухо застучали ее шаги.
Она спешила уйти. Она сбегала по лестнице, и этот удаляющийся стук наполнял холодным гулом пустоту каменного пролета.
Он не двинулся с места и как бы окаменел в той самой позе, с той неестественной улыбкой, которой сопровождал последние слова свои. Пламя свечи все еще продолжало качать тени в углах после ее ухода. Слабее, слабее...
Он жадно прислушивался, весь вытянувшись, раскрыв рот, боясь шевельнуться.
Но шум шагов погасал, покрывался тишиной, как пеплом, и холод охватывал его со всех сторон.
Ушла!
Он попробовал заложить руки в карман и свистнуть. Сквозь пересохшие губы свист не вышел. Яблоки, бананы и груши валялись по полу, тоже как будто поссорившиеся между собою.
Диван, этот диван, на котором он так часто видел ее, дохнул на него ужасом пустого гроба.