Прислушался снова. Не возвращается. Тихонько отворил дверь. Никого. Только снизу доносятся прыгающие звуки кек-уока, живые и хохочущие нагло, как зеленые чертенята.
Он бросился к окну, отдернул занавеску.
Около тяжелых ворот, с электрической лампой над ними, мелькнула ее фигура. Он бы узнал ее даже по тени.
Сам хорошенько не зная, что делает, он дунул на свечу. В темноте приходилось искать шапку. Вместо того, чтобы зажечь свечу снова, он стал метаться по комнате от дивана к столу, шаря там и здесь дрожащими руками. С тяжелым стуком упал мольберт. Какой-то круглый фрукт несколько раз попадался ему под ноги. Он отшвыривал его, но тот подкатывался снова, точно дразнил нарочно. Тогда он с силой наступил на него, и аромат спелого раздавленного апельсина брызнул в комнату и сразу напомнил фруктовую лавку и его превосходное настроение там.
Наконец, шапка попалась под руку. Он наугад ткнулся к двери, открыл ее и опрометью бросился вниз по лестнице.
II.
Ему все еще представлялось, что он увидит ее у ворот, в нескольких шагах от дома.
Понурив голову, она тихо идет в теплой влажной темноте, и сквозь туман над нею светят звезды... Все, с которыми он знакомил ее во время их ночных прогулок. Как заплаканные глаза, они взглянут ей в душу и напомнят...
У ворот стоял извозчик, сжавшись на козлах, -- тот самый, которого он видел час тому назад: значит, она пошла пешком.
На сколько хватал глаз, на тротуаре ее не было видно. Слева, в тумане, темно и расплывчато рисовалась церковь, и оттуда шла бедная женщина, сгорбившаяся под тяжестью мешка. Справа медленно шагал господин в шляпе с сигарой в зубах. Она должна была пойти направо.