Но она не затворяет калитки за собою; может быть, еще стоит за воротами? Может быть, она еще не поднялась на лестницу? Но у него есть гордость, не позволяющая унизиться до такой степени, чтобы бежать за ней и умолять ее вернуться к прошлому.
Он с трудом переводит дыхание и готов даже улыбнуться сам себе. Однако, он и не уходит. Глаза невольно обращаются вслед за нею, и туда же рвется сердце.
Он делает движение -- из любопытства, чтобы убедиться, что она действительно ушла.
За воротами сидит дворник, с головой уйдя в свою шубу.
Лестница пуста. Только наверху слышны шаги. Шаги остановились, и откуда-то издалека, глухо и жидко, донесся жестяный звук звонка.
Еще можно крикнуть ей, вернуть ее. Но дверь отворяется там и захлопывается, лязгнув, как пасть, которая проглатываете что-то.
На лестнице минутная тишина, и потом ясно раздаются чьи-то бранчливые, непонятные голоса: верно, где-нибудь в кухне ссорятся женщины. Пахнет салом, копотью и кошками. Кажется, что и самые голоса пропитаны этими запахами. Тошно и противно. А, ведь, она живет здесь! Становится жалко ее.
Он опять, с другой стороны, смотрит в окно. Там вспыхивает свет. На занавеске, как видение, колеблется ее фигура. Холодно и одиноко. Туман густеет, качается, как седое, волосатое горе. Нет больше ни звезд, ни месяца. Неужели она не подойдет к окну, не поднимет занавеску и не посмотрит сюда, где стоит он? Поднимаются на тени ее руки, и она может в такое время поправлять перед зеркалом прическу!
Это обидело его больше всего: поправлять перед зеркалом прическу, когда он здесь страдает и мокнет в тумане! Как тупа и жестока женщина, когда она перестает любить. Впрочем, я не такой дурак, чтобы терзаться из-за подобной особы!
Он, посмеиваясь, гордо выпрямляется, стряхивая с себя вместе с прилипающей ночью свою безнадежность.