У него слегка захолонуло сердце, скорее от предчувствия, чем от какого-нибудь опасения.
Уснула? Может быть, плачет? Просто дурачится.
Она шевельнулась, подняла голову. Сейчас разразится своим громким грудным смехом и повиснет у него на шее. Он уже протянул к ней руки, но она не двинулась. Он пожал плечами; стало как-то не по себе без огня, -- зажег свечу. Но и при свече ночные тени не ушли, а трепетно притаились по углам и впадинам и около холодной чугунной печи с уродливой черной трубой через всю комнату.
Взгляд его прежде всего остановился на ее глазах; они были влажно-мутны и рука ее комкала белый платок с голубой каемкой.
-- Что с тобой? Ты плакала? -- обратился он к ней, уже встревоженный. -- Я запоздал потому, что покупал фрукты. Вот.
Он взял бумажный мешок, но из глаз у нее хлынули слезы и плечи затряслись от рыданий.
-- Ах, ах, мне так тяжело! Но ты не должен думать обо мне дурно. Я больше не могу... Ну, просто, не могу, -- все слабым тоном, без крика и без боли, а скорее, как заранее приготовленное, произносила она слова, но не опускала лица, не отводила плачущих глаз от его глаз, как будто не могла отказать себе -- и сквозь слезы следить за впечатлением.
Он нетерпеливо перебил ее:
-- Да что же такое, наконец?
Тогда у нее сорвались совсем нескладные слова, не столько испугавшие, сколько ошеломившие его: