-- Мы должны расстаться. Да, да. Это так надо. Я давно плачу. Я даже на лестнице плакала, когда шла к тебе.
Слезы всегда придавали ее лицу что-то детское, но теперь этому мешали глаза, продолжавшие следить за ним.
Он раскрыл рот от изумления и, ничего не думая в первую минуту, как-то машинально отозвался:
-- А, вот что! Вот что! -- повторял он в то время, как его сердце упало куда-то и потом напряженно застучало где-то по середине горла.
Впиваясь в ее лицо острым взглядом, он старался схватить и постичь сразу все. Он догадывался, но это было еще непонятнее, еще мучительнее. В темном провале чего-то, живого за минуту перед этим, даже блеснула слабая искорка: может быть, это и к лучшему, но уязвленное сердце не допускало такого поражения.
Прежде, чем он успел сказать еще что-нибудь, она сама, как бы пугаясь своих слов, пугаясь того, что должно было за ними последовать, -- может быть, упреков, брани, даже ударов, -- поспешила сказать все, к чему ранее хотела приготовить его:
-- Я выхожу замуж.
-- Замуж?
Он двинулся к ней, но тут же, увидев ее выжидательное, испуганное лицо и глаза с высохшими как-то сразу слезами, остановился, чувствуя холод по всему телу и тупую тяжесть в груди, от которой трудно было дышать.
Оба молчали и в упор глядели друг на друга взаимно чужими глазами.