Ему хотелось сделать презрительную гримасу, развести руками и, с едким хохотом поздравив ее, повернуться и выйти вон, не сказав больше ни слова. Но это было бы слишком по-мальчишески и отвратительно театрально. Сбивало с толку и ее испуганное выражение, за которым чувствовалось что-то загадочное и вместе с тем решительное. Презрение, смех и все прочее было бы, пожалуй, сносно, если бы она бросилась вслед за ним с криками раскаяния, с мольбой.
Вместо всего этого, с мгновенно пересохшим горлом и ртом, он сердито крикнул, стараясь показать, что не принимает ее слов всерьез:
-- Что за кукольная комедия!
-- Кукольная комедия?
Это ее оскорбило. Она уже почти злобно повторяла: -- Кукольная комедия! Нет уже довольно быть куклой!
Ей понравилось, видно, это слово -- кукла.
-- Но как же это? Всего три дня тому назад...
-- Ну, да, три дня тому назад я была с тобою. Я говорила, что люблю тебя одного. Это верно, и верно то, что я тогда же была уже готова порвать с тобой. Все это верно... Все это верно. Ты знал, что я устала... ты знал... Да разве все это скажешь... разве скажешь...
Лицо ее покрылось пятнами, и грудь и плечи вздымались от порывистого дыхания.
На одно мгновение он почувствовал, как она близка ему, и понял ее, и представил все снова возможным. До такой степени возможным, что сам поверил в мгновенно вспыхнувшую фантазию.