Она была очень чувствительна. Глаза ее отвечали слезами даже на пустяки. Но то, что тронуло бы ее, может быть, еще вчера, сегодня, наверно, опять произвело жалкое впечатление.
Он сжался, нахмурился, проникая в ее настроение с тою остротой, которая сообщалась, ему бессонной ночью и взбудораженными нервами.
Они шли знакомыми улицами по направлению к его мастерской. Это делалось как будто машинально, но в нем возбуждало затаенную надежду, которая еще не смела поднять крылья.
Последний туман совсем рассеялся, но в легкой влажности воздуха, не поддававшейся солнцу было, что-то почти ядовитое, как в незрелых, плодах.
Магазины по случаю праздника оставались заперты, и на улицах шевелилась ротозейная скука, обессмысливающая самый воздух. Все звуки и голоса дня падали в ее раскрытую пасть и исчезали там без отклика и радости.
Его охватило неестественно поднятое чувство чистосердечия: желание раскрыть перед ней всю душу. Он уже не мог остановиться и, растравляя себя воспоминанием об этой ночи, рассказал, как искал ее всюду. Она изредка взглядывала на него и силилась разгадать за этой расслабленной искренностью, -- ради чего он вызвал ее так рано утром?
Раздался резкий звук рожка, от которого воздух сразу потускнел, точно в него влилась черная струя; карета скорой помощи промчалась посреди улицы, почти непрерывно продолжая трубить. Где-то несчастье: убийство, самоубийство... Катастрофа особенно подходила к этому дню.
Он, бледнея, прервал свою исповедь.
-- Как это странно... Опять где-то кровь... И вчера также... И тогда... Помнишь? После первого свидания...
У нее появилось испуганное выражение. Уж не угроза ли это?