-- Слова это только.
-- Да, но это мои слова, а мои слова -- часть меня самого, -- сухо отозвался скульптор.
Эта сырость и в нем и в его товарищах вызывала безотчетное раздражение и подавляла их. Они миновали церковь, казавшуюся в тумане огромной, мягкой, как сажа, и колеблющейся, и пошли совсем молча. Слышен был только глухой шум подошв, прилипавших к мокрому, жирному асфальту, да равномерный стук большой китайской палки Кича.
Иногда с деревьев срывались тяжелые капли и падали, как свинец, на тротуар.
При прощании скульптор товарищеским тоном сказал девушке, слегка задерживая ее руку в своей:
-- Если вам, Уника, придет в голову добрая мысль посетить меня, я буду очень рад.
-- Я приду к вам, тигр, -- так же твердо ответила она. -- Прощайте, Бугаев!
-- Прощайте! -- безнадежным тоном выговорил он и, только кивнув своим товарищам, быстро пустился назад. Скоро высокая и неуклюжая фигура его потонула в тумане.
Они двинулись обратно.
-- Чудак! Даже не простился как следует, -- заметил Кич.