-- Я нынче ночую у тебя, -- заявил Бугаев. -- Можно?
-- Понятно. Только у меня здесь нет постельного белья.
-- Чепуха! А то мне далеко к себе, да и работать я завтра примусь с утра, -- старался оправдать Бугаев свою фантазию.
Они гурьбой вышли наружу.
Туман обволок их со всех сторон, прилипая к платью и делая его тяжелым. Не было видно не только звезд, но и самого неба. Все расплывалось, терялось и глохло, и предметы казались жидкими, готовыми разлиться, раствориться в этой проникающей их таинственной едкой сырости. Воображение невольно искало неестественных образов, даже чудовищ. Черные, окутанные густым покровом, деревья поднимались с обеих сторон улицы, согбенные, точно несущие на своих плечах эту глухую тяжелую ночь. При траурном свете фонарей, казавшихся дымными, как погребальные факелы, этот свет их круглыми пятнами просачивался во мрак и на них кое-где чернели спутанные паутиной голые ветви деревьев, похожие на паучьи сети.
-- Должно быть, вот так на дне моря, -- с жуткостью в голосе передала свое впечатление их спутница.
-- А мне так это нравится! -- мрачно возразил Бугаев.
-- Ну, что тут может нравиться! -- с досадой отозвался скульптор. -- Это болезнь природы, ее бред. Надо любить солнце, свет, радость жизни.
-- Да, кому эта жизнь улыбается.
-- А вы сами улыбайтесь ей, -- и она улыбнется вам.