Маленький Кич даже похудел, и его тихая заботливая мать и сестра напрасно старались изобретать для него разные питательные блюда, даже прибегли к кефиру и какому-то новому питательному препарату. Чтобы не огорчать мать, он все покорно сосредоточенно глотал, но это не улучшало его унылого вида. Мрачно покручивая свои маленькие черные усики, оставлявшие открытыми красные добродушные губы, он подходил к отрывному календарю, на несколько минут останавливал неподвижный задумчивый взгляд на числе, затем машинально начинал отсчитывать листик за листиком вплоть до условленного дня выставки, останавливался с тем же задумчивым, неподвижным взглядом перед этим листиком, глубоко вздохнув, отделял очередной листик и отходил, уныло заложив руки в карманы коротенького черного хорошо сидевшего на нем пиджачка. Мать сочувственно переглядывалась с дочерью; они обе также вздыхали, посвященные в его волнения, и одна из них заботливо и робко спрашивала:
-- Что, Леня, ничего не нашел?
На что он неизменно раздраженно отвечал:
-- Есть, много есть, да все не то. Хотелось бы закатить большое полотно, но осталось мало времени и денег нет.
Тогда сестра его, с утра до ночи бегавшая по урокам, взглянула на свои маленькие черные часики, висевшие у пояса, скорбя, что они не золотые, и нерешительно проговорила:
-- Да, что же деньги! Деньги, пожалуй, можно достать. Заложить что-нибудь.
-- Конечно, можно, -- поддакивала мать. -- Да что заложить?
-- А вы, мама, поройтесь в вашем заветном сундуке. Там много у вас припрятано добра, никому ненужного.
-- Никому ненужного! -- с огорчением и укором повторила мать. -- Я для тебя все это берегла. Вот, думаю, замуж выходить будешь...
-- Ах, мама, перестаньте. Вы знаете, я не люблю, когда вы об этом говорите!