Она представляла себе эту девушку, так не похожую на потерявшую стыд, обнажавшую себя перед чужим, безразличным ей человеком, которого она видела в первый раз. Она почти ясно ощущала то же смущение, какое должна была испытывать та, принужденная из-за денег подвергать себя этому унижению, когда тебя рассматривают не лучше, чем знаток -- лошадь.
Она чувствовала, как у нее горели уши, и руки сами собой сжимали ткань платья. Но это волнение так же скоро уступило место другому чувству, пробивавшемуся сквозь природную стыдливость. Она боялась этому безотчетному чувству дать ясное определение, но ей хотелось одного, чтобы эта девушка оказалась негодной для его работы.
Ожидание и томительное беспокойство стало мучить ее, и она, увлекаемая неудержимым любопытством, хотела наклониться к замочной скважине, но гордость не позволила ей подглядывать, и это еще более мучило ее вместе с тишиной, которая вдруг притаилась за этой дверью. Потом она услышала, как он произнес что-то одобрительное, вслед затем, щелкнув, повернулась ручка двери, чуть не задев ее лица, и она едва успела отпрыгнуть в сторону, вся красная, трепещущая при мысли, что он мог подумать о том, что она подсматривала. Но он был занят своим впечатлением, и на его лице все еще было это деловое спокойное выражение, с которым она его оставила.
В то время, как натурщица продолжала за ширмой оканчивать свой туалет, он, закуривая папиросу, с полуодобрительным кивком головы сообщил Унике:
-- Я нашел самое главное.
Натурщица оделась, но Уника боялась взглянуть на нее и только видела, как он, вежливо поклонившись на ее застенчивый кивок, произнес на прощанье:
-- Так через три дня в пятницу утром жду вас. Пожалуйста, будьте аккуратны.
Уника была рада, что он пошел проводить ее: эта ей дало возможность прийти в себя, и когда он вернулся, она почти освоилась.
-- Я нашел главное, -- сказал он, продолжая курить, -- ноги и руки, но грудь придется искать у другой модели.
Она, задетая этим сообщением, воскликнула: