Все во главе с Лосьевым радостно обернулись к нему, почтительно здороваясь и приветствуя своего любимого учителя, которому многие из них были обязаны свежестью своих стремлений в живописи и, может быть, пламенной любовью к искусству.
Застенчиво улыбаясь сквозь седые густые усы, закрывавшие его бесхарактерный рот, учитель пожимал им руки и дружески кивал головой в ответ на их приветствия.
Как он ни упирался, его под руки, как архиерея, усадили на почетное место и поставили перед ним все цветы, потому что знали, что он любит цветы, как детей.
Он был растроган и сконфужен этим приемом, а они, несмотря на многие годы, отделявшие их от школы, чувствовали себя в его присутствии мальчиками, учениками, которым он поправлял работы, бранил и поощрял, и нередко помогал не только советом.
Его наперерыв стали угощать; один предлагал ему напитки, другой закуски.
Он не успевал отвечать.
-- А икры, а семги, а ветчины!
Они весело прибавляли и прибавляли на тарелку всего, что было на столе, и когда Николай поднес Цветаеву целую гору всякой всячины, тот с шутливым ужасом воскликнул, пародируя старину:
-- Падарин, выйдите вон из класса!
Взрыв веселого, молодого смеха покрыл его слова.