-- О, вы его еще не знаете! Это такой колорист, что даже закуски к водке выбирает по тонам.
Перовский, всегда прибегавший к сравнениям и образам в своих речах, проговорил:
-- Я отчасти понимаю его: он колорист по натуре, живописец, а у живописца все впечатления, все ощущения должны идти к краскам. Краски -- это голоса природы. Разве они весной не поют гимн возрождению, а осенью -- реквием!
-- Ого, это гениально! -- стукнув кулаком по столу, воскликнул Соловков. -- Вот я то же самое говорю.
-- Если хотите, краски -- это живые голоса природы, а гравюры -- музыка, -- тихо докончил Перовский.
-- И все же вы глубоко ошибетесь, что гравюра не может быть самостоятельным творчеством. Взгляните, разве Клингер не гениален здесь? Как это пластично, сильно и красиво! Разве вы не чувствуете этих живых, колеблющихся линий тела?
Все согнулись над картиной, которую Лосьев вытащил из-под остальных гравюр.
-- Ничего не чувствую, -- буркнул Соловков.
Рассматривая гравюру, никто не заметил, как вошел Цветаев. Он был маленького роста, но отыскал себе местечко среди склоненных голов, и с своей мягкой улыбкой, которая всегда чувствовалась у него в голосе, произнес:
-- А, Клингер! Я его очень люблю.