Но теперь он уже не ответил бы на этот вопрос так определенно, как за час назад.
Он очнулся, когда священник взял у него из рук венец. Лосьев понял, что с этим отошла последняя заря его юности.
Когда все поздравляли новобрачных, он замешался в толпу и, незамеченный, вышел на паперть. Звезд не было. Небо, скрытое облаками, низко осело; пахло дождем. Молодой сад притаился в темноте, и, растопырив чуткие тонкие веточки, чего-то ждал. Может быть первой грозы.
-- Да, да, будет гроза, -- услышал он за собою голос Полунина. -- Я всегда это чувствую, как тревогу перед своими новыми стихами. Это вы, Лосьев? -- подался он к нему в темноте. -- Поедемте вместе. Вот и Перовский с нами. Освежимся немного, прежде чем отправиться туда. И меня в глазах рябит от этих свеч и кружится голова от пения и церковного воздуха. Ну что, брат? -- неопределенно и ласково обратился он к Перовскому, когда они сели в коляску.
Перовский снял шляпу, провел по волосам и не сразу ответил своим грустным глуховатым голосом:
-- Каждый раз, как я присутствую при этой увертюре человеческого счастья, мне грустно до слез.
Он глубоко вздохнул, откинув назад голову.
Полунин поднял на него глаза из-под высоких набегающих век, и тот, как бы поняв его взгляд, задумчиво продолжал:
-- Помнишь, брат, как мы с тобой ночью приехали в Фицнау, чтобы с зарей подняться на Риги-Кульм смотреть восход солнца? Ночь была темная, похожая на эту. Мы смотрели вдаль, стараясь в темноте разглядеть контуры величественных гор. Мы беседовали о чистых снежных вершинах, которые солнце целует, как невест, своими первыми лучами. На фоне неба вырисовывались грандиозные черные провалы, и мы с пафосом, со слезами радости в голосе говорили: "Вот они, эти вечные девственные алтари природы! Завтра мы будем там, на вершине, близко к небу". От волнения ожидания мы не спали всю ночь. А на рассвете... -- горько протянул он, -- мы увидели, что горы от нас далеко. Мы убедились, что немец, указавший нам этот путь, тупо подшутил над нами. И попали мы не в Фицнау, а совсем в другую сторону.