Когда они приехали в дом Падариных, все общество было там в сборе. И все трое вошедших молча переглянулись, уже на пороге гостиной почувствовали всю неестественность и ненужность этого празднества.
"И зачем только я пришел сюда! -- упрекнул себя Лосьев. -- Уйти разве?" Но какое-то любопытство удержало его, и он вошел в зал в то самое время, как одна из подруг Ирины, певица с типично красивым лицом артистки, стоя у рояля, пела арию из "Аиды" сильным молодым голосом, наполняя звуками ярко освещенную комнату.
Он стал искать глазами Ирину и увидел ее сквозь отворенную дверь в соседней комнате; она тихо разговаривала с матерью, у которой были заплаканные глаза, но веселое лицо, в то время как Ветвицкий с отцом ее стояли в углу залы, и по лицам их было видно, что они говорили о вещах посторонних и неинтересных для них.
Остальные гости, и молодые девушки, и дамы в светлых платьях, и мужчины в черных фраках, делали вид, что со вниманием слушают певицу, и было ясно, что, когда окончится пение, они не будут знать, что им делать, и всем поневоле придется лгать каждым своим словом, каждым движением.
Художники как-то стеснились в одну группу и чувствовали себя особенно неловко среди чужого и чуждого им общества.
Бугаев, весь красный, с головой напряженно торчащей из белых тугих воротничков, не выдержал наконец и, искоса взглянув в столовую, пробормотал, обращаясь к Плотникову:
-- Хоть бы водки скорее дали!
Тот шевельнул ноздрями и простодушно ответил:
-- Гм... да, дурацкое положение. Что, брат, Симонеско? -- подтолкнул он Симонова, который поддразнивал пестрого попугая, с недоумением оглядывавшего круглыми умными глазами толпу.
-- Да вот смотрю: хорошо бы из него чучело сделать.