"Нет, -- подумал он, -- теперь бы я не так написал".
В продолжение тридцати лет своей работы он неизменно переживал одно и то же: окончив работу, он находил, что это лучшее из всего, что он сделал; но проходило немного времени, и работа переставала ему нравиться, и он неизменно думал одно и то же: "Нет, теперь бы я написал иначе". И он неутомимо искал новых красок, новых приемов, но в этих исканиях не было ничего суетного, ничего ложного.
Симонов перебегал от одного художника к другому, то одевая пенсне, то сбрасывая его движением бровей, и жестикулируя, как итальянец. Он, глядя на чужие картины, восторженно восклицал:
-- Это необычайно! Это удивительно! Это настоящее искусство. Это... Это... -- он делал в воздухе движение рукой и даже подпрыгивал.
Все картины казались ему великолепными, кроме его собственной картины, работы шпахтелем, на которую он даже смотреть боялся, так она казалась ему аляповатой и грубой.
Те, которые или удовлетворились наконец своими местами, или, махнув рукой, отдались на волю судьбы, еще более увеличивали сумятицу и подливали масла в огонь своими прошенными и непрошенными советами и вмешательством.
Один только Залесский, постоянно горделиво встряхивая свою пышную шевелюру, волоча за собою небрежно, как шлейф, длинные томные ноги, с счастливыми глазами, самоуверенной походкой подходил то с одной, то с другой стороны к своему холсту и, запрокинув несколько набок самодовольную голову, любовался своими полотнами, изображавшими то его собственную дачу, то его собственную жену, то, наконец, самого себя, написанного в зеркало.
Иногда он одобрительно кивал головой и вскользь бросал суетливо пробегающему мимо него товарищу:
-- Не правда ли, удачно?
Тот с ненавистью и завистью к его самоуверенности и спокойствию на мгновение останавливал на нем свои глаза и вдруг, очнувшись, устремлялся по своим дедам, думая попутно: "Ведь вот пошлет же Бог человеку счастье! Что ни сделает, всем доволен. И успех обеспечен у публики!"