-- Завидует, -- скривив губы, решал Залесский и, засунув большие пальцы обеих рук за жилет, шел к своему соседу, чтобы сравнить его картину со своею.
Больше всех были недовольны экспоненты, избиравшие места для своих картин уже после членов общества.
Они и держались особняком, шипя на журавлей и жалуясь друг другу на их несправедливость и обиды. Еще места туда-сюда, но многих возмущало то, что не все их произведения были приняты. Они грозили им между собою чуть ли не судом истории, а пока -- тем, что будут жаловаться в печати, и таскали друг друга в "мертвецкую", большую полутемную комнату, где в беспорядке был свален хлам, забракованный на баллотировке жюри художников.
Тут они громко друг другом восхищались, сравнивая эти забракованные полотна с произведениями журавлей; конечно, далеко не в пользу последних, причем выходило так, что забракованные вещи и были самыми лучшими, самыми талантливыми работами.
Особенно горячилась одна высокая, худая дама, теребившая свой носовой платок, который она постоянно роняла, а кто-нибудь из тут же присутствовавших обиженных художников услужливо поднимал его.
В соседней комнате на простом непокрытом столе стоял самовар, водка, вино, закуски на бумажках. Сюда художники забегали иногда, чтобы подкрепить себя стаканом вина и бутербродом, так как ни одному из них не приходило в голову идти домой завтракать.
Из залы доносился стук молотка и шмелиное гудение из соседней комнаты.
Барон, стоя у окна, жевал бутерброд с икрой, которая липла у него на усах; он то и дело выпячивал нижнюю губу, чтобы снять прилипшее; заикаясь, говорил Апостоли, одному из отдавшихся на волю судеб:
-- Собственно говоря, если хотите, это довольно неделикатно: пригласили гостей и так далее, а между тем, так сказать, не готовы. Как хотите, это неудобно. Я должен был повесить свое панно внизу, так как, собственно говоря, верх занят.
Апостоли, при каждом слове наклоняясь вперед, озабоченно и вкрадчиво говорил тоже о своем.