-- Нельзя творить с ненавистью к людям, -- упорно и с раздражением повторил Лосьев.
-- Я вам сказал. Что мне они? Они получат свое от меня... через меня... Я?.. Ну, я тот дуб, на который падает с неба молния. Он сам сгорит, но даст огонь людям. Но надо гореть!
У Лосьева тяжелела голова от выпитого пива, от едкого дыма и больше всего от этих неожиданных свинцовых слов. Он напряженно и с трудом хватал его слова и под ними билась придавленная ими мысль.
-- Нельзя творить с ненавистью к людям! -- машинально повторил он застрявшую в его уме фразу, потом затряс головою и почти закричал: -- Нет! Нет!
-- Да! -- перебил его Лозинский. -- Да! Я вам говорю -- да! -- с жестокой нетерпимостью повторил он, точно желая вбить в него свое убеждение. -- Люди стали другие, не то, что сто, тысячу лет тому назад. Совсем другие! Разве вы не видите этого? И все... и природа стала другой. О, о! -- неожиданно рассыпался в воздухе его сухой торжествующий смех. -- Я же это вижу... И я покажу это! И в вас это есть... Я понял, я сразу понял! Вы тоже можете видеть и угадать. А у них... У них не свои, а вставные глаза. Они смотрят прошлым. Они боятся настоящего. Ведь тогда над ними станут смеяться, как смеются надо мной, как смеялись над Колумбом, когда он говорил, что там, где-то там -- земля! Это не то... но это все равно! Вы понимаете.
У Лосьева сохло во рту от этого враждебного ему упорства, тянувшего его от светлой природы в какую-то бездонную черную пропасть, и, что ужаснее всего, где-то в глубине его другого "я" жило смутное тяготение к этой пропасти, оттого так больно вонзались в него и опутывали его речи этого мрачного фанатика.
Он выпил пиво залпом, отставил кружку и, слегка ошеломленный напитком, ударившим ему в голову, враждебно смотрел на Лозинского, который тянул свое пиво, запрокинув голову, причем его сухая, жесткая шея, покрытая гусиной кожей, напряглась и еще резче выступили на ней тугие, как проволока, жилы и впадины.
Лосьев видел, как пиво лилось ему в рот и заставляло ходить хрящеватый кадык. Он видел в ракурсе его лицо, его поднявшуюся бороду, такую жесткую и густую, что, казалось, на нее можно поставить кружку, и в эту минуту Лозинский возбуждал в нем враждебное чувство, смешанное с невольным удивлением перед силой этого человека, который будто отнимал у него что-то приятное ему и вместе с тем вырастал перед ним в грозного обличителя и судью.
Лосьев думал: "Что же он даст сам? Чем он может доказать, что он лучше видит правду?"
Ему хотелось увидеть работу Лозинского, чтобы понять разницу между ним и теми художниками. Но Лозинский никому не показывал своих картин. Однако Лосьев решился просить его.