Лосьева сразу поразил особенный воздух в комнате; чувствовался запах пыли и старины.
Лозинский чиркнул спичку, и красноватый пугливый огонь осветил небольшое пространство комнаты и какие-то странные предметы в ней.
Лозинский не дал погаснуть спичке и сначала зажег свечу в старом бронзовом подсвечнике в виде львиной лапы, а затем зажег большую, тяжелую, тоже старинную, лампу.
К удивлению своему, Лосьев увидел высокую и большую комнату, снизу доверху сплошь заставленную старинными предметами.
Тут было древнее оружие: стрелы, колчаны, сабли, пищали, старая бронза, древние книги в кожаных переплетах, издававшие запах плесени и воска, целые и полуразбитые вазы, почернелые картины в обветшалых рамах и старые гравюры, материи и ковры и разрозненная мебель разных эпох, частью поломанная. Все это напоминало скорее лавку антиквария, чем квартиру художника.
По-видимому, когда-то, давно, может быть, сам хозяин, а может быть и чьи-нибудь другие руки пытались украсить это жилище и придать ему живописный вид. Следы этого порядка замечались то на стене, обитой дорогим персидским ковром, с красиво развешанным на нем оружием, то в углу, где стояло подобие жертвенника, с старинными канделябрами по бокам, то в простенке между окон, где висел изумительной красоты женский портрет в круглой плюшевой раме с приколотой к ней миртовой веткой. Но эти черты, эти намеки на порядок совершенно уничтожались грудами там и здесь наваленного хлама, который венчал то старый шлем, то обрывок пыльной выцветшей материи.
Вещи валялись не только на столах и на диванах, но и прямо на полу, так что нужно было осторожно ступать между ними, чтобы не раздавить чего-нибудь.
Лосьев заметил, как Лозинский неприятно поморщился, когда он остановил глаза на портрете.
В связи с этим портретом во всей комнате было что-то такое, что указывало на давно свершившуюся драму, и чувствовался отлетевший отсюда дух, который когда-то оживлял эти стены и, может быть, заботился об их порядке.
Хозяин на минуту оставил его одного, предоставляя ему отдаваться размышлениям и догадкам об этой тайне, а сам ушел в дверь, скрытую тяжелой портьерой, и через несколько минут вышел оттуда и, исподлобья глядя на Лосьева, видимо сильно волнуясь и, может быть, раскаиваясь, что он завел Лосьева к себе, пробормотал ворчливо: