-- Ну идемте, что ли. Это все хлам, старый хлам, -- сказал он, скользнув по комнате глазами.
-- Тут много драгоценного, -- заметил Лосьев, не ожидавший встретить ничего подобного в жилище художника, который сам себя называл нищим.
-- Да... да, -- с деланной небрежностью ответил Лозинский, -- я люблю... Я люблю это старье... Есть кое-что, есть... Надо уметь это купить... Люблю!
Он кивнул головой и, открыв портьеру, пропустил гостя в другую комнату, такую же большую, как первая, что было неожиданно для этого домика, казавшегося снаружи совсем небольшим и тесным.
Это была мастерская художника и вместе с тем его спальня.
Мастерская была сильно освещена большой лампой, висевшей посреди комнаты, и другой, на высоком металлическом стержне, с сильным рефлектором.
Тут также много было цветных драпировок, ярких материй, валявшихся на скамьях и висевших на экранах. На простых деревянных полках вдоль стен белели гипсовые ноги, руки, торсы, а в углу стоял манекен, также задрапированный красивыми материями и производивший с первого взгляда впечатление сумасшедшей женщины, забившейся в угол.
Пахло скипидаром, маслом и красками.
Около большого закрытого ставнями окна стояло огромное полотно, занимавшее почти всю стену и окруженное другими полотнами, то стоящими на мольбертах, то прямо на полу.
С большого полотна Лосьеву прежде всего бросилось в глаза что-то похожее на кровавое зарево пожара.