Художники, разбившись парами среди цветочных клумб, на площадке перед террасой, где уже сверкал хрусталь и фарфор приборов, вспоминали холостые субботы в былые времена на этой же даче и разные мальчишеские выходки и дурачества.
Всегда в этих случаях больше всех отличался Николай.
Симонов напомнил ему об "Индийских лесах", и все со смехом стали рассказывать Ирине, как Николай подержал пари, что выпустит на волю обезьян, которые летом содержались в клетке в соседнем саду у местного богача Томазини.
-- Ну да, я и перелез через забор, отпер клетку, но тут случился такой переполох, какого я сам не ожидал. Обезьяны пустились удирать по деревьям, так что их потом целую неделю на всех дачах ловили.
Ирина смеялась вместе с другими и смех ее особенно располагал к себе своей задушевностью, так что Симонов с удивлением смотрел даже ей в рот, точно желал увидеть, откуда берутся такие чистые, нежные переливы голоса.
Ветвицкий оживился; на него пахнуло прошлым и, когда Ирина повела их к террасе, он удивленный, любовался ее простотой и способностью, без всякого принуждения с своей стороны, не терять самое себя, быть в тоне того общества, которое окружает ее, и подумал: "Непременно надо от времени до времени повторять это".
Все двинулись к столу и вопросительно глядели, выжидая ее распоряжений, где кому сесть. Ирина держалась за прямую высокую спинку дубового стула и покачивала его движениями своей еще девически хрупкой фигуры, одетой в дорогое легкое платье цвета Иcru. Ткань перемешивалась с прошивками и кружевом, через которое у шеи и около плеч сквозила нежная кожа.
Она с улыбкой, сдерживаемой уголками рта, приветливо сказала:
-- Рассаживайтесь, где кому улыбается.
Втайне каждому хотелось сесть около нее, но как-то вышло так, что оба стула возле нее по краям стола оказались пустыми.