Она покраснела от удовольствия.
-- Мы, художники, любим старину. И удивительно, как время умеет облагораживать и смягчать. Впрочем, вообще, нам, с нашими нервами, трудно удовлетворяться настоящим. В близости момента, который вот... перед нами, всегда есть некоторая доля пошлости. И счастье, что дано прошлое, которое всегда представляется в чистом виде. Мы можем отдохнуть на нем, успокоиться... -- закончил он тихо, глядя как-то внутрь себя умным сосредоточенным взглядом.
-- Меня Борис многому научил. Я стала разбираться в красках: это мне немало прибавляет в впечатлениях.
Она, к чему-то прислушиваясь, оборвала фразу и повернула голову к двери. Вошла прислуга. Ирина вскинула глаза на мужа, но он не глядел на нее и своим усталым голосом говорил сидевшему рядом с ним Плотникову:
-- Уистлер слишком гнался за изысканностью. И надо сознаться, это японское жеманство повредило ему. Я не отрицаю, -- остановил он слабым движением руки Плотникова, который уже разинул рот, чтобы возразить ему, -- японцы большие художники...
-- Изумительные! -- перебил его Симонов. -- Европейское искусство дьявольски обязано им; начиная с Мане и кончая Аман-Жаном.
-- Ну, да, не отрицаю. Искусство живет формами, и каждая, даже незначительная прививка -- уже плюс. Но нельзя же значение какого-нибудь Гокусаи сравнить с значением хотя бы Веласкеса.
-- Собственно говоря, если хотите, это модничанье одно! -- горячился барон, не замечавший протянутой к нему тарелки, которую уже давно покорно держал Николай, подмигивая товарищам.
-- Ну, положим, ты известный патриот; но не будь же неблагодарным.
-- Если хотите знать...