Вслед за молнией рухнул гром; небо точно разломилось от удара. Она вскрикнула и в страхе схватилась за его руку.
Когда удар замолк, слышно было, как сухие иглы хвои от сотрясения падали на песок.
Он робко сжал ее руку с похолодевшими пальцами и волнующим голосом продолжал:
-- Да, вы видите все. Видите, как я люблю вас... Люблю вас!.. Люблю вас!.. -- все глубже и тише повторял он. -- Я сделал это невольно, сделал потому, что я люблю вас... Потому, что свет ваших глаз я ношу в себе... в душе... в уме... Я не мог уйти от этого... Ведь ему... Вы ему чужая... Скажите, что я говорю неправду?.. Скажите, и я уйду отсюда!
Ее обрадовал этот неожиданный выход, с которым он пришел к ней на помощь, она готова была крикнуть: "Неправда!" но ей с страшной ясностью представилась прозрачная, почти осязаемая завеса, которую она уловила сегодня между мужем и собою. Ирина только сделала движение, чтобы вырвать руку, и услышала его рыдания.
Какая-то новая, сильная волна захлестнула ее. Он стоял около нее на коленях и целовал ее платье. Ее охватил прилив дикой, острой радости, но она ужаснулась, сделала движение прочь и пошла, оставив его рыдающим на песке на коленях. Но чем дальше она уходила от него, тем сильнее чувствовала его близость, его прикосновение не только к руке, но и к платью, которое теперь как бы составляло часть ее.
Поднимаясь на террасу, она увидела за карточным столом Полозова с сигарой в зубах, Николая, барона и Полунина.
Ветвицкий играл свою любимую сонату Бетховена.
И опять та же струйка дикой радости захлестнула сердце. Она в первый раз почувствовала себя женщиной, и ей доставило острое удовольствие знать, что сейчас она будет лгать перед ним и перед всеми -- глазами, голосом, улыбкой.