Он сказал:
-- Я люблю ненастные ночи. Вчера в этот туман я ушел за город, и мне хотелось идти без конца, без дороги, куда-то вперед, не желая ни встреч, ни огней на пути.
Говоря это, он вспомнил причину, толкнувшую его на это одинокое блуждание. Он поссорился с Уникой, и у него не выходила из головы ее последняя фраза, которой она хотела намекнуть на раздвоенность его чувства: "Я -- не ты, я не умею любить в розницу, я люблю оптом".
Он назвал эту фразу лавочнической и ушел, оставив ее в слезах.
При этом воспоминании перед ним вдруг выросла ее фигура, и он сжал веки, чтобы сразу выдавить из памяти этот образ, особенно мучительный для него теперь.
Ему хотелось сейчас же сказать Ирине все, и это тепло, переливавшееся в него из ее руки, ободряло его.
Он продолжал говорить:
-- Я шел в этом тумане только с мыслью о вас, а вы не могли этого не чувствовать и оттого вы не спали. Это не может так теряться, не достигать до вас... чувство... мысль, которая так упорно, с такою мукой стремится к вам.
Его дыхание прерывалось. Он точно доставал и вытягивал эти слова откуда-то из глубины себя и с страстной настойчивостью передавал ей:
-- Вы видели... я молчал. Я берег их. Да разве в словах! Разве я могу в них передать всего себя! А в этом весь я... в этом чувстве... Слова гаснут... стынут...