-- О, как вы все постарели! Как вы постарели! Но я вас узнал! Всех узнал! Стойте!
И свободными движениями руки, указывая то на одного, то на другого, он стад называть их по фамилиям я прозвищам.
-- Ты, хмурый, -- Соловков. Ты, лукавый, -- Апостоли. Ты, вечно задумчивый, -- Перовский. Влюбчивый Бугай. Дитя природы -- Плотников. Маркиз... Марченко! Барон! Ветвицкий!..
Увидев незнакомую ему худощавую фигуру поэта Полунина, он на минуту осекся. Их представили. Лосьев сдержанно протянул ему руку. Поэт подал свою с несколько старомодным, но идущим к нему поклоном.
-- А это кто? Симонеско! "Милая чайка! Как бы хорошо из нее чучело набить!" -- вдруг воскликнул он мечтательно-певучим голосом, подражая Симонову, у которого, помимо живописи, была страсть набивать чучела, и разразился радостным сильным смехом, от которого чуть-чуть кривился его ровный прямой нос.
Он переходил из одних объятий в другие, опять повторяя:
-- Как вы постарели! Как вы постарели!
-- Ну, и ты не помолодел, -- ответил ему Соловков.
-- Нет, я молод! Я молод! Мне все еще восемнадцать лет, а не тридцать четыре; только восемнадцать. Я чувствую это всем своим телом. Ну, как я рад, что вижу вас, -- сыпал он слова, и в легких морщинках его около глаз, действительно, дрожала свежесть и сила молодости.
Тринадцать лет разлуки точно волна смыла. Он сразу почувствовал, что попал в свою среду, и они узнали в нем своего.