Он ей сказал:
-- Почему ты не прикажешь сделать это прислуге?
-- Говорят, двигаться лучше. И нужно, чтобы все было чисто-чисто.
Она взмахнула белой простыней, и гладкое полотно с сухим, безжизненным шелестом покрыло кровать.
Уника грузно согнулась над кроватью, подсовывая простыню под матрац.
Он смотрел на ее обезображенную фигуру, на ее голову с тяжелой массой черных волос, из-под которых ее лицо казалось маленьким, почти детским.
Иногда она мельком взглядывала на него и неопределенно улыбалась, но вдруг бледность съедала эту улыбку: лицо на мгновение замирало в неподвижном ожидании.
Лосьев бросался к ней; она опускалась на стул и сидела, откинув голову, полузакрыв глаза, но почти тотчас же открывала их и говорила:
-- Уже прошло.
-- Это очень больно?