-- Представь, не особенно. Даже приятно.
Он сомнительно покачал головой.
Когда она хотела встать, он останавливал ее:
-- Сиди, я постелю тебе.
-- Нет, ты не сумеешь. Куда тебе.
Она снова принималась за прежние приготовления, шурша бельем и взбивая легкие белые подушки.
Затем она бледнела, опускалась на стул на более продолжительное время, но это уже не пугало Лосьева.
Когда постель была приготовлена, Уника провела по ней своими белыми, немного отекшими руками, -- этим движением как бы благословляя ложе -- ниву новой жизни. Потом она села против него, слегка утомленная этими движениями и молча смотрела на потолок, где от лампы вырисовывался кружок чуть-чуть трепетавшего света.
Лампа оставляла верх в тени, а чистый крашеный пол комнаты и скудную мебель освещала, одинаково безучастно относясь ко всему и даже к самому молчанию.
Ни ему, ни ей говорить не хотелось, каждый отдавался своему настроению, в котором больше чем мыслей, было образов, значительных, глубоких, но смутных и невыразимых. У каждого на душе было свое, но если бы как-нибудь это определилось, нашлись бы общие корни, питавшие их.