-- Год тому назад. -- Она замолчала. Потом добавила: -- Были дети, был муж. Все было, и никого теперь нет и не будет.
Она спохватилась, как бы испугавшись этих не идущих к делу речей и, взглянув на Унику, уже стоявшую в белой ночной рубашке, от этого казавшуюся большой, массивной, обычным добрым тоном предложила:
-- Ну, ложитесь, барынька, ложитесь. Сон лучше всего подкрепит вас. А я пойду, покурю, да потом и сама там вздремну на кресле. В прошлую ночь всю не спала: провозилась с роженицей. Торговка рыбой. Позвали меня к ней в самую последнюю минуту. Прихожу, конура какая-то... темно, холодно. Валяется она на грязной подстилке, к которой присохла рыбья чешуя. Вонь такая, что не подойдешь. Вытащила я из-под нее эту подстилку, а вместо нее содрала с себя нижнюю юбку и подложила под роженицу.
-- И что же?
-- Да что ж, отлично родила, дай Бог всякому. Через три дня опять, небось, будет рыбой торговать. В моей юбке, -- прибавила она с коротким смехом и хотела выйти.
Уника остановила ее:
-- Курите здесь.
-- Нет, у меня уж принцип такой, -- с строгим ударением сказала она, выходя в другую комнату. Там стала к отдушине и начала курить, держа папиросу в углу рта, закрывая глаза во время глубоких, продолжительных затяжек и тонкой струйкой выпуская дым в отдушину.
В отдушину, вытягиваясь, уходил дым, где-то что-то похлопывало, с дивана доносилось отрывистое посапывание спящего.
Уника набожно, как при входе в храм, перекрестилась и легла в постель. Она подумала: "Скоро в этой постели будет новая жизнь". И, несмотря на всю естественность этой мысли, она показалась ей странной, почти невероятной.