Гладкое свежее полотно охватило ее недружелюбным холодом. У нее началась продолжительная, тягучая и мучительная схватка. Боль прекратилась, но она как будто только отошла от нее в тишину этой комнаты и точно ждала здесь удобной минуты, чтобы снова впиться в ее тело.
Часы были точно с ней заодно и своим однообразным, равномерным звуком подтачивали время и жизнь, и с каждым движением их мягко рвалась нить жизни и капли времени падали в пустоту вечности.
Акушерка тоже успела заснуть, и ее посапывание чередовалось с отрывистым выдыханием Лосьева.
Уника прислушивалась к болям, которые стали чаще и настойчивее. Они наполнили комнату, сторожили ее во всех углах и заставляли маятник все настойчивее и настойчивее подтачивать время и жизнь.
Тут велась упорная, глухая борьба за нарождение новой жизни.
Ей было непонятно и обидно, что он может спать, даже, что другие могут спать.
"Я страдаю. Совершается такое огромное, важное, а они спят", -- с горечью прошептала она, и слезы выступили у нее на главах.
Будто она одинока и всеми навсегда покинута.
"И пусть спят. И пусть", -- повторяла она, точно желая наказать их совесть за это невнимание.
Все могло быть иначе: отец, мать, родные... Они бы окружили ее любовной тревожной заботливостью ожидания, они бы наполнили комнаты приветливо-ласковым сдержанным шорохом и движением... Все это облегчило бы ей жуткие минуты.