Она ушла из родного дома, оставив за собою боль и слезы, и стыд. Но у нее не было раскаяния, и когда на минуту все еще дорогие образы взволновали ее воспоминанием, она встряхнула головой и выпрямилась, гордая силой своего одиночества и материнства.
Боли накидывались на нее еще чаще; своими железными когтистыми лапами схватывали ее в спине и, впиваясь в нее, тянулись к концу живота, как бы желая выдавить все внутренности. Она почти видела их злобные, беззвучно смеющиеся гримасы.
Вместе с болями ее охватил страх: вот-вот все должно произойти. Теперь она уже не могла сдерживать стона. Протяжный и сдавленный, он, как струна, заныл в воздухе.
Софья Петровна сейчас же очутилась около нее, и в глазах ее не было ни тени сна. Лицо по-прежнему было бодро и деловито.
-- Вы заметили через сколько времени повторяются схватки?
-- Через каждые пять минут, -- ответила Уника слабым влажным голосом.
Лицо ее было бледное, глаза в синих кругах.
-- Вот теперь можно вас исследовать, -- сказала Софья Петровна и пошла к умывальнику мыть руки.
-- Мне чего-то страшно, -- смущенно и виновато проговорила Уника.
Акушерка подошла к ней и, исследуя ее, сказала: