* * *
Добежав до первого попавшегося извозчика, Лосьев позвал его, и только, когда колеса задребезжали по мостовой, он немного очувствовался, но все еще то, что переживал он, мало было похоже на действительность.
Прежде всего он не имел никакого представления о времени. Он заснул, когда кругом уже было темно, а теперь небо и воздух сияли особенной неестественной голубизной. Он даже не обратил внимания, есть ли луна. Как будто день рассвел без солнца.
Кроме того на одной из улиц было странное лихорадочное движение, точно в пасхальную ночь; и это его нисколько не удивило; в эту ночь все должно было быть необычайно.
Он не сообразил, что публика шла из театра и что теперь около двенадцати часов ночи, что он спал не более двух часов, хотя и чувствовал переизбыток сил и энергии.
Испуг, вызванный в первую минуту Уникой, совершенно исчез перед зыбью радостных и торжественных ожиданий.
У него будет ребенок. Его плоть и кровь. Продолжение его мыслей и порывов.
То, что этот ребенок явится звеном, стесняющим его свободу, уже не пугало его: это выкупалось тем новым и громадным, что он вносил с собою в его жизнь: освобождение от смерти. Да. Освобождение от смерти. Разве может быть лишним новый побег на дереве.
О самой Унике он как-то не думал в это время, точно роль ее кончалась вместе с этим.
-- Скорее, скорее! -- торопил он извозчика.