Седая изморозь покрывала окоченевшую землю и зябкие ветви деревьев. На темных, почти черных, хвоях она белела зубчатыми каймами и те стояли в полумраке, как траурные монахини; приземистые, толстые мирты были закутаны в рогожу, как будто им было холодно и жутко; кора деревьев блестела ослизлая, как кожа гадов.
Рассвет не радовал; с бездушной холодностью таяла последняя звезда, и длинная полоса маяка с ядром фонаря, как уродливая комета, освещала холодно и сонно двигавшееся море, покрытое мелкой зыбью, как змеиной чешуей.
Все знало, что там в маленьком домике дышала смерть, и близость ее обездушивала природу.
Он машинально пошел к морю, где было несколько светлее от бледной полоски худосочной зари. На инее, покрывавшем землю, четко и черно выдавливались подошвы его сапог, и он заметил, что земля была под инеем сухая, точно покрытая кружевным саваном, и каждый шаг его вырывал клочья этого савана.
Две чайки носились над водою, крича и печально ныряя от берега к воде и обратно, словно они искали кого-то.
Он подумал: говорят, если убить чайку, другая умирает от тоски. Это трогательно, но неестественно. Жизнь такая маленькая, и если это правда... о чайках, -- природа поступила нелепо.
Он сел на опрокинутую лодку, облокотил руки о колени и опустил на них голову.
Усталый покой охватывал его вместе с усиливавшимся рассветом, который по-прежнему был холоден и печален, как будто в нем осталась душа ночи.
Около него вдруг выросла оборванная большая грязная фигура, остановилась и посмотрела на него волчьими глазами.
Это был несомненно бесприютный бродяга, ночевавший вон в том покинутом рыбачьем курене.