Лосьев подумал о нападении и даже ощутил внутреннюю мелкую дрожь.
Фигура скрылась за камнями, хрустя по гравию рваной тяжелой обувью.
Лосьеву стало неловко за свой страх, за эту постыдную дрожь о своей шкуре, когда там была смерть. Он искал в душе у себя горя, скорби, слез. Но ничего не было.
Ему хотелось вызвать слезы, но это не удалось. Чтобы разжалобить себя, он старался представить себе лежащее там одинокое мертвое тело.
Он даже вслух повторил несколько раз:
-- Умерла. Она умерла! -- Но в горле не было спазм, в глазах не было слез.
Чайки продолжали летать, напоминая ему о своей верности и о любви до смерти.
В это же время жизнь врывалась в него разноцветными клочьями, образами, звуками.
Это оскорбляло его мысли о печали, тревожило его совесть. Он пытался отогнать все это от себя, но всплески жизни набегали как эти волны, дробились и сверкали, скользя по мрачным застывшим камням.
Он достал из кармана письмо, остановил глаза на конверте, стертом почтовом штемпеле; ему было неприятно, что письмо Ирины лежит в этой оболочке захватанной посторонними руками. Он изорвал конверт и бросил в море, где белые обрывки заколебались клочками пены.