-- Не только слово. Природа! -- повторил он, как будто это было самое дорогое для него имя. И, глядя куда-то вперед, улыбаясь всем лицом, отчего морщинки около его глаз снова задрожали молодостью, продолжал: -- Природа -- это единственный источник всякого творчества! Художник должен сливаться с ней, как с любимой женщиной, и вместе с ней творить ее подобие.
Все ожидали, что Ветвицкий вступит с ним в спор. Он не любил тратить лишних слов, говорил спокойными короткими фразами, за которыми чувствовался аристократический, немного холодный ум. Он рассеянно цедил вино сквозь зубы, и скульптор, видимо, слегка задетый его молчанием, продолжал страстно говорить:
-- Для любящего и преданного природе художника -- в ней все откровение. Я не могу видеть дерева, камня, красивого лица, чтобы у меня не явилось неудержимого желания коснуться его вот этими руками.
-- Ах, у меня относительно красивых лиц женских, конечно, то же самое! -- раздался в дверях голос.
Это сказал Падарин, брат Ирины, очень на нее похожий, но с близорукими глазами и маленькими, как у женщины, руками.
Лосьев с особою живостью поднялся навстречу и расцеловался с ним. Он мельком только слышал, как Плотников возражал ему с раздувающимися ноздрями:
-- Позвольте! Я не согласен! Природа -- прескверная учительница и никаких откровений в ней нет. Это -- только материал, которым мы пользуемся, совсем не подражая ей.
-- Вот еще, затеяли канительный спор о природе, -- прервал их Падарин. -- Бросьте к шуту эту философию. Расскажи мне лучше, как ты и что? -- живо обратился он к Лосьеву. -- Потолстел. Здоровый стал какой. Читал, брат, читал о твоем успехе. Ну, давай чокнемся.
-- Я не пью водки. Чокнусь вином.
-- Ну-у! Пей водку. Дойдем до вина.