Ирина не заметила его появления и догадалась о нем только по суетливому замешательству прислуги. Обернувшись, она не выразила ни смущения, ни испуга: она была охвачена теплом и лаской этого нежного чувства, которое возбудил в ней спящий и ровно сопевший розовенький мальчик; головка его, как цветочек, темнела на подушке в белом чепчике с выглядывавшим из-под кружевца пухом волос.
-- Какой он славный, -- с растроганным лицом обратилась она к Лосьеву и, только после этого заметив его протянутую руку и радостно охватывавшие ее глаза, заговорила торопливо:
-- Мне так хотелось его видеть. Я только что пришла. Я сейчас уйду. Мне больше ничего не надо.
Но Лосьев уже был возле нее.
-- Зажгите там лампу, -- распорядился он прислуге, не находя слов, чтобы ответить что-нибудь на ее торопливое бормотание и только с бесконечною благодарностью сжимая ее руку, эту милую, нежную руку, одно прикосновение которой сообщало ему таинственную близость счастья, точно она касалась самой его души.
Она сделала движение, желая освободить свою руку. Это испугало его. Он удержал ее пальцы и, умоляюще на нее глядя, стал говорить, забыв о том, что здесь кормилица:
-- Вы не можете уйти так. Нет, нет... Я вас не пущу, пока не скажу последнего слова.
-- Я пришла посмотреть ребенка, -- повторила она, беспокойно взглянув в сторону кормилицы.
-- Да. Я знаю, я знаю, но ведь это не все. Нам нечего говорить слова. Вы пришли, и это хорошо. Это так надо. Это сама судьба.
-- Я не думала, что встречу вас.