-- Я только пришла посмотреть ребенка, -- опять повторила она, но уже в голосе ее не слышалось ни твердости, ни уверенности. И глаза ее, которые стали еще больше, чем прежде, оттого, что она похудела, глядели и не глядели в его лицо, боясь прочесть в нем ту правду, которую он хотел сказать.
-- Вы пришли, потому что дальше нельзя было продолжать это преступление. Да... да... преступление! -- с загоревшимися глазами воскликнул он. -- Я бы не сказал этого никогда, никогда, верьте мне, если бы только мое молчание, это каменное молчание принесло вам хоть каплю счастья. Что я говорю, счастья, успокоения.
-- Если бы у меня был ребенок, -- вырвалось у нее, и она еще ниже опустила голову. -- Я все ждала. Я надеялась. Мне бы больше ничего не надо было.
Эти кроткие слова, вылетавшие из ее горла, приливали к его сердцу, как волны. Он отнял ее руки от лица и бессвязно, порывисто говорил:
-- Моя милая, нежная, святая. Поймите, я хочу счастья, счастья для вас и для себя. Оно здесь, с вами... Не уходите отсюда и не уносите его с собою. Вы подумайте: там опять ложь, притворство, здесь -- правда и любовь. Этот мальчик, этот ребенок... Вы ведь полюбите его. И разве тому принесет счастье ваша близость! Ни ему, ни вам. Вы будете лгать, что любите его, он -- что вам верит.
Она прервала в отчаянии:
-- Он будет страдать... Он страдает. За что я его так, так... оскорблю... убью?.. Если бы у меня был ребенок!.. Я бы все перенесла.
Лосьев говорил, не слушая ее:
-- Я согласен, он благороден, он обожает вас, но чем выше все его достоинства, все его чувства, тем страшнее вся эта ложь.
Он усиливал свой голос с каждым словом; он почти кричал последние слова, и они наполняли стены и зажигали самый воздух тысячами искр, которые сверкали у нее перед глазами и опьяняли ее своими радужными сочетаниями и изменениями. Да, она не только слышала теперь его слова, эту правду, которую носила и в себе, она ловила ее глазами в его глазах, то умоляющих, то вспыхивавших диким пугавшим ее блеском, в чертах побледневшего его лица, которые изменялись так странно и так ярко, точно в каждом слове была своя душа и эта душа отражалась в его лице.