-- Но что же мне делать! Что мне делать? Я не хочу быть виноватой перед ним. Я не хочу ему зла...
-- Оставить его. Уйти со мною. Почему ты для него, а не для меня? Где тот Бог, который может выдумывать законы, поливающие кровью -- ложь! Убить природу. Заковать душу. Сделать из нее прислужника -- орудие того, что люди называют долгом. Для кого это нужно? Зачем?
-- Но почему же я не могу поступить так... спокойно и чтобы совесть не мучила? -- тоскливо спрашивала она, больше себя спрашивала, чем его.
Что он мог возразить ей против того, что сам в ней любил? Ведь это была не логика, не доводы ума, а голос светлой женственности, олицетворением которой она являлась. Но тем ближе, тем необходимее она была для его жизни.
Он в беспомощном отчаянии развел руками, потом всплеснул ими и сжал их до того, что они хрустнули в суставах.
До этой минуты он казался ей сильным, как поток, который сорвался с вышины и кружил, и крутил ее волю, этот маленький листок, а теперь он почему-то сразу предстал ей жалким и слабым, хотя не было ничего такого, что могло бы уронить его в ее глазах. Но тогда ей хотелось бороться с ним, а когда он так вот безнадежно развел руками, -- тянуло утешить его, как ребенка.
-- Оставить его? Уйти с тобой? -- повторила она, обеими руками взяв его голову и близко, близко наклоняясь к нему. -- Неужели я не думала об этом тысячи раз. Все время!
-- Так что же?
Ее руки упали; она отвернулась. Она искала слов, искала мыслей, за которые могла бы ухватиться, и нашла.
-- Я боюсь. Да, кроме всего, кроме этой муки... Я боюсь.