-- Шесть лет мы каждую субботу собирались тут... Ну-у!.. В эти шесть лет мы жили... кто -- как... Успели жениться... наплодить детей. Что толковать, невеселая у многих из нас жизнь: учительство... уроки... служба... Но здесь как-то забывалось все. Мы все чуть не с детства знаем друг друга, и эти встречи наши объединяли нас воспоминаниями прошлого, поэзией молодого веселья, которое, право, мне кажется, как вино, с годами становилось крепче и опьяняло нас.
Он улыбнулся застенчивой, трогательной улыбкой, как бы сконфуженный сам своим неожиданным сравнением, и, тряхнув головой, продолжал:
-- Ну... Право... Сейчас вот... я точно в первый раз почувствовал, что у меня уже есть морщины и седые волосы. Вероятно, и вы все тоже. Поблагодарим же, товарищи, Бориса за то, что он дал нам возможность столько лет не чувствовать или по крайней мере забывать здесь об этом.
Он неловко потянулся к Ветвицкому со стаканом, который заметно дрожал в его руке. За ним все встали, тяжело отодвигая стулья. Ветвицкий, побледневший от волнения, расцеловался с ним. Задребезжали и жалобно зазвенели бокалы.
-- Н-да-а... -- опять мрачно пробасил Бугаев.
Затем стал говорить быстроглазый, восторженный Симонов. Он высоко поднял свой бокал и с мальчишеской улыбкой весело возгласил высоким тоном:
-- Господа!
-- Ну, и здесь обрадовался! -- проворчал Соловков.
-- Я не вижу причины приходить в уныние от того, что нам приходится переменить место, но тем не менее с глубокою благодарностью присоединяю свой тост к тосту Перовского. А затем... Господа! Пока орден тринадцати журавлей будет верен своему девизу: "Лучше журавль в небе, чем синица в руках", ни седина, ни морщины не состарят нас. Тот, кого молодит искусство не зависит от времени. Дружно следуя один за другим, мы полетим, рассекая воздух, против ветра и непогод к теплу и свету, которыми питается наше искусство. За единодушную и нераздельную молодость!
Он так решительно поднял стакан, что плеснул вином на волосы Лосьева и находчиво заметил вскользь: