-- Пусть будет это для тебя посвящением в наш орден.
Его тост подхватили с оживлением и опять стали чокаться с Ветвицким.
Полунин также поднялся с значительным, несколько чопорным лицом и отрывистыми, отточенными фразами сказал свою речь: это была благодарность "журавлям" за то, что они приняли его, человека, стороннего живописи, в свой орден.
-- Я много обязан вам. Вы научили меня по-своему разбираться в красках, видеть особенно тонко и ясно цвет лица природы. Я не забуду той радости, которая охватила меня, когда я в первый раз заметил, как прозрачно-лилово-золотиста была тень от бочонка на песке. Помнишь, Перовский, -- обратился он к соседу, опустив ему худую руку на плечо, -- это ты открыл мне, и это меня так обрадовало, как будто у меня катаракт сняли с глаз.
-- Да, чудак! -- тронутый этим воспоминанием, подхватил Перовский. -- Знаете, господа, он стал улыбаться, как будто глядел в глаза любимой женщине.
-- О, я чувствовал себя счастливым!
-- И, наконец, с своей торжественной фигурой встал на колени и поцеловал эту тень на песке.
-- Браво! -- вырвалось у Лосьева.
-- Браво! -- подхватили художники.
Плотников, возбужденный вином и речами, давно уж тер переносицу и хмурил брови, по-видимому, тоже собираясь сказать свое. Ему было что сказать Ветвицкому и всем товарищам. Не они ли поддержали его, когда он чуть не босой явился сюда из деревни учиться живописи!