Нет, не как прежде: у прежнего одиночества отнят навсегда его покой, его неподвижная осенняя ясность.
Пришла судьба и отравила источники, питавшие это одиночество.
Ирина была совсем не то, что он представлял себе.
Он ее не знал, не понимал раньше. И теперь встретил дикое упорство нового чувства, делавшего ее беспощадной к нему.
Пробовал ее убеждать -- убеждения были жалкими, ничтожными; хотел ее тронуть, и наткнулся на окаменевшее к нему сердце; напугать будущим презрением общества, и встретил непоколебимую стойкость и полное пренебрежение к тому, что даже для него было важно и страшно.
Среди этого хаоса и голосов, которые стонали в нем, один голос, особенно беспомощный, все время спрашивал: "За что? За что?"
Как будто на этот вопрос кто-нибудь мог дать настоящий ответ.
И оскорбленный готов был видеть предательство там, где не было ничего, кроме холодности к нему и любви к другому.
Скосив узкие плечи, сцепив за спиной руки, он ходил из угла в угол своей размеренной, монотонной походкой, а внутри его стонало горе, как брошенное раненое животное.
Иногда это горе, усталое, замирало, и тогда он с укором смотрел туда, где была она; ему становилось жаль себя, лицо его принимало детски-растерянное выражение.