-- Ну вас, черти. Ничего не могу сказать... все слова утонули.
Взрыв хохота и криков приветствовал Плотникова. Ветвицкий, смеясь, подошел к нему чокаться. Скоро эта милая история была забыта, но Плотников долго не мог успокоиться и, сторонясь от товарищей, мысленно говорил самые трогательные и смелые речи, в то же время проклиная себя за свою дикость.
Другие говорили речи и тосты, трогательные и смешные, остроумные и сердечные.
Была одна минута, когда Ветвицкий едва не прослезился, размякнув от вина и этих дружеских речей, но, взглянув на Лосьева, заметил странно-насмешливое выражение в его глазах и, вместо ответной речи, коротко поблагодарил товарищей и стал обниматься с ними.
Вирт вдруг затянул: "Hoch soll er leben!"
Остальные подхватили и нестройно, но громко и с большим воодушевлением трижды пропели хозяину это немецкое приветствие, потом "мравалжамие" и наконец "многие лета".
Обыкновенно после обеда они оставались у него нередко до рассвета, не обращая внимания на то, что, верный своему режиму, он шел ровно в одиннадцать часов спать; но тут как-то настроение не клеилось. Не одушевляли и анекдоты, на которые были такие мастера Симонов и Вирт. Даже сцены из кошачьей жизни, с поразительным мастерством и наблюдательностью изображаемые Соловковым, не так смешили, как всегда.
Простодушный и искренний Бугаев первый высказался в стороне со своей почти детской наивностью:
-- Н-да-а... Собирались, собирались шесть лет подряд каждую субботу, и вдруг отставка.
-- Что ты вздор городишь, какая там отставка? -- остановил его Плотников.