Он довольно свободно поздоровался с Лосьевым, но тот все же понял, что Ветвицкий только что сделал предложение. Это видно было и по выражению его лица, в котором просвечивало то беспокойство, какое у большинства людей всегда следует за решительным шагом, все равно верным или ошибочным.
Чувствовалось это и по тому не совсем естественному вниманию, с которым старики Падарины провожали гостя.
Ирина стояла взволнованная, с покрасневшими щеками у рояля, опершись на него локтями, и вся фигура ее отражалась в трюмо на противоположной стене так четко, что Лосьев, входя, едва не поклонился отражению.
По-видимому, Николай не подозревал о присутствии Ветвицкого, потому что сам остановился в замешательстве при виде этой сцены, но затем весело представил Лосьева своим и тем ускорил проводы собиравшегося уходить гостя.
Лосьев бросил быстрый, укоризненный взгляд на Николая, затем почтительно раскланялся со стариками и Ириной, прямо поглядев в ее влажные от волнения глаза с нежными и чистыми, как у детей, веками. В нем всегда жило это таинственное предчувствие близости, быть может, далекой, иногда не осуществляющейся, но возможной, и когда их глаза встретились, он ощутил где-то глубоко в себе слабо вспыхнувшую искорку. Ему захотелось услышать ее голос, и отчасти для этого, а еще более, чтобы смягчить неловкость своего несвоевременного появления, он сказал, переводя глаза с нее на Ветвицкого:
-- Так передать натуру! Вот талант! Настоящий талант.
-- Вы говорите о моем портрете? -- живо отозвалась Ирина, и голос ее так же шел к ней, как ее глаза и волосы.
-- Да.
Ветвицкий в эту минуту, почтительно поклонившись, поцеловал сухую руку ее матери, принужденно улыбнувшись, кивнул ему за любезность и направился к выходу, сопровождаемый всей семьей, кроме Николая, который остался с товарищем.
Когда они ушли в переднюю, Николай с комической гримасой прищелкнул языком: