Та обернулась с вопросительным выражением.
-- Не останавливайте ее, -- сказал Ветвицкий, которому показалось, что мать это сделала для него. -- Пусть делает то, что ей хочется делать; мне именно и нравится в ней эта непосредственность ее свежей, здоровой натуры. Мне это не свойственно, но в других я люблю. И я никогда стеснять ее не буду.
Она искоса взглянула на него, обрадованная тем, что опасения, хотя и смутные, за свободу своей дочери, которые все-таки беспокоили ее, рассеивались. Она сказала:
-- И вы никогда в этом не раскаетесь. Я уверена, что моя дочь ничего не сделает дурного. Вы не знаете, как нас, женщин, трогает доверие и свобода.
И Ветвицкий внутренне решил не изменять тому, что он сейчас сказал.
Лосьев в это время нагнал Ирину и сразу попал в такт ее походки; они пошли рядом по спуску к морю.
Здесь сразу почувствовалось холоднее. Да и солнце уже заходило, и лучи его слабо трепетали на влажных стволах и ветках деревьев. Среди молодой золотистой травы деревья стояли черные, точно обгорелые.
Протяжное ворчанье моря доносилось снизу. Оно все открылось здесь перед ними, мягко тушуясь в фиолетовой дали и переливаясь холодною зеленью и синевою ближе. Тяжеловесное и огромное море грузно колебалось без морщин и складок и лениво лизало черные торчавшие из воды, как огромные клыки, камни и мелкий гравий берега, и, несмотря на это глухое ворчанье, похожее больше на вздохи, сама тишина качалась на этой медленно колыхавшейся поверхности.
-- Я давно не видел открытого моря, -- взволнованный и возбужденный этим запахом и этою далью и необъятностью, тихим и глубоким голосом сказал Лосьев. -- Прежде, когда я здесь жил, я никогда не чувствовал, что оно так громадно... так громадно! -- повторил он удивленно. -- Стихия... стихия, как этим много сказано. И как все во мне открывается навстречу ей.
-- А мне жутко... мне жутко видеть и чувствовать эту громадность. Но зато, когда я купаюсь, я чувствую, что оно мне родное. Хочется заплыть на самое глубокое место, закрыть глаза и медленно погружаться туда, книзу ко дну.