По лицу Ветвицкого скользнула едва уловимая тень недоумения.
Ирина это заметила и поспешила объяснить:
-- Я сказала вашему товарищу, как неожиданно и быстро у нас с вами все это произошло.
Ветвицкий поднялся, подошел к перилам обрыва, под которым глухо и зловеще шуршало внизу уже покрытое сумраком море, отороченное белой пеной, делавшей его траурным; одинокая огненная точка -- топовый фонарь на мачте проходящего парохода, -- светилась вдали, и только по ее медленному движению вперед ее можно было отличить от звезды. Вокруг было нелюдимо и глухо, волны мертвенно качали тень заколоченной купальни, и от этого огня и от этой качающейся тени все вокруг казалось ему еще глуше и нелюдимее. И он почувствовал обычное одиночество, которое шло у него из глубины и охватывало снаружи, как этот проникающий влажный сумрак.
Софья Матвеевна оглянулась вокруг и, почувствовав жуткость безлюдья и запустения, сказала:
-- Ну, уж теперь решительно едем; и твоя луна давно ушла с моря.
На обратном пути все, точно от усталости, молчали.
Ветвицкий как-то осел в своем теплом пальто, надвинув низко шляпу.
Лосьев как будто погас после своей вспышки. Софья Матвеевна от времени до времени зевала.
Ирине стало холодно, она окутала ноги пледом и откинулась в угол коляски, без дум прислушиваясь к глухому стуку лошадиных копыт о мостовую. Изредка в ее памяти возникали отдельные фразы Лосьева и слова Ветвицкого; они сливались, перепутывались, но, опьяненная воздухом и новизною впечатлений, она не разбиралась в них и отдавалась их приливам и отливам, как плавному колебанию коляски.